Форум » Обо всём » Книги
Страницы: 1
Михаил Эпштейн «Ирония идеала. Парадоксы русской литературы»
 

    Это книга о литературе и для любителей литературы. Именно литературы, а не развлекательной, коммерческой и сиюминутно-газетной словесности. Отличие первой от второй в сложности и широте мышления, обращении к предельным и запредельным условиям человеческого бытия. По словам Бродского «…Вкус к метафизике отличает произведение искусства от простой беллетристики».

   Мне очень понравилось определение метафизики в книге: Метафизика – область вопросов, именуемых не только вечными, но и проклятыми, потому что они неразрешимы для ума и мучительны для сердца.

   Автор стремится показать нам, как определяет сам, мыслительную «изнанку» литературы, научить не только читать, но и прочитывать. Так, например, у культуры есть свойство, которое можно назвать смысловой обратимостью, или законом обратного смыслового действия. Это означает, что каждое последующее произведение отзывается в предыдущих и меняет их смысл. Как ни парадоксально, разные произведения одного автора тоже могут обнаруживать глубинное сходство благодаря текстам другого автора, созданным позднее. В качестве иллюстрации этого свойства приводится несколько таких сближений, перекличек образов, которые самим писателям могли бы показаться неожиданными, в чем-то даже несообразными с их замыслами.

Так, очень неожиданна интерпретация знаменитых лирических отступлений «Мертвых душ» как развития гоголевской демонологии: там, где поколения школьников учили видеть грандиозный и загадочный образ бескрайней и гордой России, обнаруживается мотив нечистой силы, столь свойственный ранним сочинениям Гоголя.

У «маленького человека» Акакия Башмачкина обнаруживается много общего с князем Мышкиным у Достоевского. И одновременно – с «человеком в футляре» Чехова. И с героем А.Платонова из «Чевенгура» (!). И сквозь все эти образы проступают черты людобоязни, столь характерной впоследствии для идеологий и вождей ХХ века.

Обломов И.А.Гончарова и Корчагин Н.А.Островского представляют собой две грани одного российского архетипа. А в сонном и распахнутом от нищеты Чевенгуре узнается Обломовка.

Речь идет не прямых влиянии и заимствовании между произведениями, а о типологических параллелях и пересечениях, о диалоге произведений в большом времени и пространстве мировой культуры. В таком ракурсе очень интересно сопоставление Пушкина с Гёте и Мицкевичем, особенно «Медного всадника» и «Фауста». Автор показывает, как Александр Сергеевич, фактически предсказал судьбу «…своей нации как историческое превращение фаустовского в мефистофелевское, как торжество величественного государственного строя, объединительного порядка, чем можно гордиться …, и крушение личностного начала, прав на частную жизнь, чему нельзя не ужасаться». А показанная в книге перекличка смыслов между «Медным всадником» и «Сказкой о рыбаке и рыбке», написанными в одно время, болдинской осенью 1833 года, меня лично побудили перечитать и то, и другое.

Особый душевный отклик вызвал у меня раздел, посвященный детской литературе и, в частности, сопоставлению русской, европейской и американской детской литературы. В силу целого ряда факторов в русской литературе описывается преимущественно усадебное, деревенское детство, которое строится на глубоком чувстве земли, рода и дома, показывается чувство родины как кровная связь с землей, с природой, с предками. В моем детстве несколько раз было деревенское лето и спустя годы, «земную жизнь пройдя до половины», я понимаю, какое колоссальное влияние на моё самосознание и мировосприятие оказали этот неоглядный простор, безграничная свобода, распахнутая навстречу природа во всей своей животворящей силе и красоте, этот космос впечатлений, образов, звуков, запахов, мыслей и ощущений!  Заслуга русских писателей в том, что детство из литературной темы стало превращаться в способ мировосприятия, и это открытие оказало влияние на все последующее мировое искусство, от живописи до кинематографа: Пикассо, Шагал, Брэдбери, Пруст, Фолкнер, Роман Полански и другие в разных направлениях развивали эту традицию.

Немалый раздел посвящен сопоставлению Андрея Платонова с двумя мыслителями: Н.Ф. Федоровым и М. Хайдеггером. Эта часть, честно говоря, меня не впечатлила, может потому, что я не являюсь поклонником никого из этих троих. А вот дуализм Платонов-Набоков был более интересен, там даже перекидывается мостик в буддизм.

Мне, воспитанной на соцреализме, было непривычно, но очень любопытно объяснение марксизма через фрейдизм и рассмотрение материализма в целом и советской литературы в частности через призму Эдипова комплекса, когда героика труда оборачивается специфическим эротизмом, а материализм - матерщиной.

Автор пытается научить понимать в литературе не то, что в ней напрямую высказано, но то, что умалчивается, хранится на самом дне. Настоящая литература – та, которая не только говорит, но и молчит, точнее, молчит словами и говорит молчанием, т.е. выражает себя с двойной силой. Истинный писатель, мастер письма, создает подтекст или затекст – область молчания за слоем текста. Глава про молчание слова - это скорее даже философское, нежели литературное, размышление. Молчание получает свою тему от разговора и молчание становится дальнейшей его формой. Разговор не просто отрицается или прекращается молчанием – он по-новому продолжается в молчании. Традиционное для России многословие интеллигенции и молчание народа. О чём это молчание – или это тишина ни о чём? А если это молчание, то какое – мудрое или рабское? И что ТОГДА значит вся ослепительная русская словесность?

Подобно дуализму слово-молчание рассматривается разум-безумие: безумие – это не изначальное отсутствие разума, а его утрата, т.е. послеразумное состояние личности. Автор предлагает один из методов прочтения великих текстов – угадывание тех зачатков безумия, которые могли бы развиться за их пределом в собственную систему. Меня заинтересовало предложение приложить метод обезумливания к самому себе, «особенно если твоя профессия  – мыслить методически и создавать метод для собственной работы. «Обезумливать себя» – это вразумлять от противного». Далее, между разумом и безумием есть зона управляемого безумия, т.е. способность доктринально или экстатически преступать границы здравого смысла, в то же время не теряя смысла и разума. Такое свойство раздвигает пространство мышления, становится незаменимым орудием разума, высшей ступенью самообладания – то есть, фактически, инструментарием гениев.

В конце книги автор излагает свою концепцию циклического развития русской литературы. Не будучи филологом, не могу судить, насколько обоснована и признана в научном мире эта теория. Суть её в повторяемости основных этапов художественного развития: сначала этап социальной и гражданской направленности, потом морально-психологический, далее религиозно-метафизический и заканчивается эстетическим, художественным этапом. Всего в истории русской литературы выделяется три таких цикла, сейчас идет четвертый. В эту концепцию неплохо укладывается и советская литература. Кстати, и эта концепция, и книга в целом помогли мне хотя бы понять творчество Саши Соколова и Владимира Сорокина, принять которое я так и не смогла.  

В общем, «Ирония идеала…» в рейтинге прочитанных мною книг получила чуть ли не наивысшие оценки. Я бы безоговорочно рекомендовала её тем, кто любит читать и понимать прочитанное. Надо признать, что книга не из легких, но удовольствие, которое вы получите от прочитанного, стОит того.

Страницы: 1
Все самые интересные книги тут
   © Мастерская Зонтик Мэри Поппинс, 2017